Неточные совпадения
Дронов не возразил ему. Клим понимал, что Дронов выдумывает, но он так убедительно спокойно
рассказывал о своих видениях, что Клим чувствовал
желание принять ложь как правду. В конце концов Клим не мог понять, как именно относится он к этому мальчику, который все сильнее и привлекал и отталкивал его.
Вспоминать
о Лидии он запрещал себе, воспоминания
о ней раздражали его. Как-то, в ласковый час, он почувствовал
желание подробно
рассказать Варваре
свой роман; он испугался, поняв, что этот рассказ может унизить его в ее глазах, затем рассердился на себя и заодно на Варвару.
Рассказывая Спивак
о выставке,
о ярмарке, Клим Самгин почувствовал, что умиление, испытанное им, осталось только в памяти, но как чувство — исчезло. Он понимал, что говорит неинтересно. Его стесняло
желание найти
свою линию между неумеренными славословиями одних газет и ворчливым скептицизмом других, а кроме того, он боялся попасть в тон грубоватых и глумливых статеек Инокова.
Николай — она чувствовала — не понимает ее, и это еще более затрудняло
желание рассказать о страхе
своем.
Она не могла насытить
свое желание и снова говорила им то, что было ново для нее и казалось ей неоценимо важным. Стала
рассказывать о своей жизни в обидах и терпеливом страдании,
рассказывала беззлобно, с усмешкой сожаления на губах, развертывая серый свиток печальных дней, перечисляя побои мужа, и сама поражалась ничтожностью поводов к этим побоям, сама удивлялась
своему неумению отклонить их…
И все чаще она ощущала требовательное
желание своим языком говорить людям
о несправедливостях жизни; иногда — ей трудно было подавить это
желание — Николай, заставая ее над картинками, улыбаясь,
рассказывал что-нибудь всегда чудесное. Пораженная дерзостью задач человека, она недоверчиво спрашивала Николая...
Калинович слушал Петра Михайлыча полувнимательно, но зато очень пристально взглядывал на Настеньку, которая сидела с выражением скуки и досады в лице. Петр Михайлыч по крайней мере в миллионный раз
рассказывал при ней
о Мерзлякове и
о своем желании побывать в Москве. Стараясь, впрочем, скрыть это, она то начинала смотреть в окно, то опускала черные глаза на развернутые перед ней «Отечественные записки» и, надобно сказать, в эти минуты была прехорошенькая.
Я успел с восторгом упомянуть
о его «Двенадцати»,
рассказать о своем «Петербурге» и
о желании прочитать ему поэму.
Он
рассказывал о петербургском житье-бытье и, видимо, старался увлечь
своих слушательниц и поселить в них
желание самим видеть невскую столицу. В особенности он живо описывал как придворные праздники, так и праздники, даваемые обоими братьями Разумовскими.
Люди схватят его, будут судить и сошлют в Сибирь, как сослали его отца… Это возмущало его, и он суживал
свою жажду мести до
желания рассказать Кирику
о своей связи с его женой или пойти к старику Хренову и избить его за то, что он мучает Машу…
Иногда к нам заходил из
своего отдельного купе наш главный врач Давыдов. Он много и охотно
рассказывал нам об условиях службы военного врача,
о царящих в военном ведомстве непорядках;
рассказывал о своих столкновениях с начальством и
о том, как благородно и независимо он держался в этих столкновениях. В рассказах его чувствовалась хвастливость и
желание подладиться под наши взгляды. Интеллигентного в нем было мало, шутки его были циничны, мнения пошлы и банальны.
Ему ничего не стоило
рассказать хотя бы
о том, как он по
желанию императора Николая I читал лекции инженерного искусства и небесной механики его сыну Александру. При этом дядю Васю вовсе не стесняло то обстоятельство, что он был приблизительно лет на десять моложе
своего ученика.
Вера начала
рассказывать о своих братьях. Знала она их удивительно: столько в ее рассказах сказалось наблюдательности, столько любви и тонкого психологического чутья, что я слушал с действительным интересом. Остальные довольно недвусмысленно выражали
желание переменить разговор.
Я невольно поддалась гнетущему настроению. Вот здесь, в этой самой зале, еще так недавно стояла освещенная елка… а маленькая чернокудрая девочка, одетая джигитом, лихо отплясывала лезгинку… В этой же самой зале она, эта маленькая черноокая грузиночка, поверяла мне
свои тайны, мечты и
желания… Тут же гуляла она со мною и Ирой, тут, вся сияя яркой южной красотой,
рассказывала нам она
о своей далекой, чудной родине.
Иуда также сделал вид, что верит странному неведению первосвященника, и подробно
рассказал о проповеди Иисуса и чудесах, ненависти его к фарисеям и храму,
о постоянных нарушениях им закона и, наконец,
о желании его исторгнуть власть из рук церковников и создать
свое особенное царство. И так искусно перемешивал правду с ложью, что внимательно взглянул на него Анна и лениво сказал...
Сами историки Наполеона
рассказывают, что еще от Смоленска он хотел остановиться, знал опасность
своего растянутого положения и знал, что занятие Москвы не будет концом кампании, потому что от Смоленска он видел, в каком положении оставлялись ему русские города, и не получал ни одного ответа на
свои неоднократные заявления
о желания вести переговоры.
Когда на другой день после
своего вечера, губернаторша приехала к Мальвинцевой и, переговорив с теткой
о своих планах (сделав оговорку
о том, что хотя при теперешних обстоятельствах нельзя и думать
о формальном сватовстве, всё-таки можно свести молодых людей, дать им узнать друг друга), и когда, получив одобрение тетки, губернаторша при княжне Марье заговорила
о Ростове, хваля его и
рассказывая, как он покраснел при упоминании
о княжне, княжна Марья испытала не радостное, но болезненное чувство: внутреннее согласие ее не существовало более, и опять поднялись
желания, сомнения, упреки и надежды.